Из плена в плен - Илья Бровтман

Как дрова, сложив в ботву.

Остальные обессилив

Повалились на траву.

Смолкли фронт и канонада,

Словно жизнь умерла.

В деревнях одни ограды,

А на месте хат — зола.

Птиц уже не слышит Сеня,

И кукушки не кричат.

Накрывает лист осенний

Обессиленных солдат.

На луга ложится вечер,

Ветер воет как медведь.

Слышен говор недалече,

Только нету сил, смотреть.

В теле жизнь едва теплится,

От усталости оглох.

А вокруг мелькают лица.

Слышно: — хальт и хенде хох.

Кто не встал, не поднял руки,

С тем короткий разговор.

В тело штык воткнут гадюки,

Или выстрелят в упор.

Как же тут сопротивляться,

Если руку не поднять?

И приходиться подняться,

Из последних сил шагать.

Жмёт на плечи, как из глины,

Двухпудовая шинель.

А приклад толкает в спину

Под гортанный окрик: — шнель!

Боль и крик застряли в глотке.

Он с трудом встаёт с колен,

А в висках стучит как плёткой,

Убивая, слово «плен».

Глава 7. Ноябрь 1941 г.

Из дощатого барака

Выходил Семён с трудом.

Где-то на плацу во мраке

Раздаётся рельсы звон.

Кто пилотку подставляет,

Кто фуражку, кто ладонь.

В них дежурный наливает

Источающую вонь,

Нечто блёклое, как рыжик.

Полусгнившая морковь,

А из мяса в этой жиже

Только паря червяков.

А вокруг лютует стужа,

Ведь ноябрь на дворе.

Под ногой замёрзла лужа

И мундир не по поре.

Все шинели отобрали,

Не у всех есть галифе.

И несчастные шатались

На ветру, как подшофе.

Тело было как из ваты.

Ох! Не сладок вражий плен.

И казалось, что солдату

Никогда не встать с колен.

Ни согреться, ни побриться,

Ни покушать досыта,

А вокруг мелькают лица,

И в глазах их пустота.

На земле не видно тени.

Так с лица сошёл солдат.

Никогда не думал Сеня,

Что такой возможен ад.

Сеня весь опух от глада,

Стал похож на ватный куль.

Вдруг звучит как канонада

За спиною слово: — Шмуль.

Это слово Сеня слышит,

Разгрызая свой сухарь.

Видит, как подходит Гриша —

Комсомольский секретарь.

Только радоваться рано.

Вроде никого вокруг:

— Ты зови меня Иваном,

Если ты мне, Гриша, друг.

— Я то друг, — сказал Григорий, —

Дай мне свой сухарь скорей,

А не то узнает вскоре

Офицер, что ты еврей.

Хорошо, что мать когда-то

Родила тебя жидом.

Будешь ты теперь солдатик

Здесь в плену моим рабом.

Позабудь про пайку хлеба,

Всё теперь моё, дружок.

Но рабом Семёну не быть:

— Ты же, Гриша, дурачок.

Разве ты пред ними чистый,

Не такой же ты глупец.

Только сдашь меня фашистам,

И тебе придёт конец.

Мы с тобой дружили долго.

Сократи мой грешный век,

И узнают, что в горкоме

Был ты первый человек.

Мы с тобой в одной упряжке,

Значит вместе погибать.

Лучше в этой каталажке

Будем вместе выживать.

Я и так своей краюшкой

Поделиться буду рад.

Помозгуем вместе лучше,

Как покинуть этот ад.

Ты видал, вчера согнали

Всех в барак, больных на тиф,

И как факел поджигали,

Керосином окатив.

В пепле я ещё сегодня

Слышал стон, сквозь гарь и дым.

В этой жуткой преисподней

Все когда-нибудь сгорим.

Мы с тобою на пороге

Смерти. Быть или не быть?

Надо, Гриша, делать ноги,

Если мы хотим пожить.

— Нет, — в ответ сказал Григорий, —

Раз попали мы в капкан,

Нам не выжить на просторе.

У меня другой есть план.

Знал парнишку из Ростова,

Говорил мне этот друг,

Что фашисты всех здоровых

Отправляют в Кременчуг.

Там жидов и коммунистов

Расстреляют, а хохлам

Посоветуют фашисты

Расходиться по домам.

Ничего на это Гришке

Не сказал, и загрустил.

Понял Сеня, что с парнишкой

Этим им не по пути.

Неужели он не видел,

Что ворвался в нашу дверь,

Дьявол в человечьем виде,

Кровожадный лютый зверь.

И когда настало время

Отправляться в Кременчуг,

В лазарете скрылся Сеня

И больным сказался вдруг.

И когда колонну рано

Утором гнал штыками враг,

С перевязанною раной

Он вернулся в свой барак.

Кто б в такое мог поверить.

Это словно жуткий сон.

Стали люди хуже зверя.

Поутру зашёл Семён

По нужде за край барака,

И увидел там кошмар.

По началу думал: — драка,

А потом швырнуло в жар.

Ослабевшего парнишку,

Кто покрепче мужики,

Как младенец свою книжку,

Разорвали на куски.

Кто вцепился в печень друга,

Кто на сердце налегал.

Голова Семёна кругом

От видения пошла.

Свежей кровушки напиться

Изловчился каннибал.

Перепачканные лица

И безумные глаза.

От ведения такого

Всю баланду воротил.

Не промолвив даже слова,

Он бежал, что было сил.

Как тут с голоду не сгинуть? —

Размышлял он на ходу, —

Сам неровен час скотиной

Станешь в этаком аду.

Как бежать из преисподней?

Задаёт себе вопрос.

Не когда — ни будь, сегодня.

Видит вдруг с соломой воз.

Не спеша, по плацу едет,

Направляясь к воротам.

В козлах пожилой фельдфебель.

Вмиг созрел у Сени план.

Догоняет он телегу,

И садится за копной.

Не заметил мерин пегий,

А тем более конвой.

Едет, словно так и надо,

Держит вилы за древко.

Будто целая бригада

Едет в хлев за молоком.

За копной сидит возница.

Не глядит по сторонам.

Вот велят остановиться,

Он подъехал к воротам.

Караульный на воротах

Говорит вознице: — цвай?

Тот кивнул, ответив что-то,

Мол, ворота открывай.

Скрип ворот как гимн свободы.

Створка медленно плывёт,

И скрипучая